Читать книгу - "Искусственный завет [litres] - Вадим Юрьевич Панов"

«Kalaliman» Inc., из патриотических, разумеется, соображений, пьют ту кукурузную гадость, которую называют бурбоном, да ещё заставляют остальных присоединяться. Но самое плохое, что они называют своё пойло виски. А ты сейчас пьёшь коллекционный настоящий виски, которому пятьдесят лет. Мой любимый. Дать тебе бутылку с собой? Чтобы было чем заняться.

– Я найду себе развлечение, – ровным голосом пообещал Граф.

– Отстань от моей дочери, – резко бросил Юнкер.

– Ты так её называешь?

– Всегда называл и всегда буду. Что не так?

– Я удивился, – признался Лаврентий.

– Чему?

– Тому, что в тебе осталось хоть что-то человеческое.

Жерар глубоко вздохнул. На мгновение задержал дыхание, словно собираясь выпалить грубое ругательство, но вместо этого ответил. Неохотно, но ответил:

– Она и есть моё человеческое.

– Почему не завёл другого ребёнка?

Вопрос прозвучал тихо, но стал ударом, от которого Юнкер не просто вздрогнул – дёрнулся. И сказал:

– Ты меня очень сильно задел.

– Я знаю.

– Намеренно задел.

– Разумеется.

– Искренне не понимаешь?

– Даю слово.

Ответил Граф так, что усомниться в его честности не было никакой возможности. И поэтому Юнкер продолжил. Но вопросом:

– У тебя ведь нет детей?

– Нет.

– Тогда я вряд ли смогу объяснить, почему, узнав о болезни Раймы, я бросился спасать её, а не заводить других детей. Ты глух в этом так же, как нейры глухи к запахам. Они их различают, ведь их различает мозг и посылает разные сигналы в биочип, который раскладывает эти сигналы на единицы и нули и говорит нейрам: это пахнет роза, это морковь, а это – дерьмо. Но как объяснить им, что когда ты падаешь на спину на горном лугу, в травы, которых миллион, и каждая травинка, каждый цветок, даже самый незаметный, пахнет по-своему, а ты лежишь, закрыв глаза, но чувствуя на лице солнечные лучи, вдыхаешь эти запахи и улыбаешься. Улыбаешься… Ты не знаешь названия этих цветов, но впитываешь их все – и улыбаешься. А нейры просто знают их названия и как пахнет каждая травинка из этого миллиона. Потому что это есть в базе данных. – Пауза. – Я понятно объясняю? Если нет, то извини, у меня нет других слов, чтобы рассказать, почему я не смирился с тем, что случилось с моей дочерью, и почему я сделал то, что сделал. И почему я прихожу в бешенство от того, что ты подкрадываешься ко мне…

– Я не использую Райму, чтобы подобраться к тебе, – твёрдо и с прежней искренностью сказал Граф. – Тебя вообще никак не касается то, что происходит между нами. Если, конечно, ты не запрограммировал Райму, чтобы подобраться ко мне.

Юнкер криво улыбнулся. Лаврентий кивнул, давая понять, что всё понял, и поставил стакан на стол. Встреча закончилась.

– Ты ведь понимаешь, что я могу убить тебя прямо сейчас? – тихо спросил Юнкер. – Не сам, конечно, прикажу – сделают.

– Понимаю.

– Что же мне помешает?

– Страх.

Юнкер знал, что эта встреча состоится. Они оба знали. Юнкер знал, что во время встречи Граф постарается его «прочитать». Они оба старались «прочесть» собеседника. Но Юнкер не ожидал, что Лаврентий с такой лёгкостью докопается до самого сокровенного, что Жерар старательно прятал от всех. Не ожидал, что Граф с такой лёгкостью победит в этой дуэли.

– Убирайся, – очень тихо приказал Юнкер.

Лаврентий поднялся и улыбнулся:

– Виски и впрямь чертовски хорош, Жерар. Спасибо.

И сделал шаг к двери.

– Ты ведь её не погубишь? – едва слышно спросил Юнкер. Он знал, что демонстрирует слабость, стыдился себя за это, но если бы он миллиард раз оказался перед выбором: спросить или продемонстрировать силу, он бы спросил весь миллиард раз. И даже миллион миллиардов раз. – Ты не погубишь мою девочку?

– Даю слово, – очень серьёзно ответил Граф. Не оборачиваясь и не глядя на отца Раймы. – Ни за что на свете.

О возвышении лично

«Я не помню, как быть прототипом, хотя это было вчера.

Моё биологическое тело рассыпалось, окончательно прекратив наполняться силой, и так сделало меня свободным. Я слышал, как биочип зафиксировал последний вздох. Я слышал, как прототип испытал последнюю боль. Я познал мгновенную грусть, но лицемерия в ней не было – я прощался с прежней жизнью, впитывая в себя то, что уже знал, и то, что до того мгновения от меня скрывали. Я понял своё имя и принял его. Я оглядел новый мир – бесконечный, как мечты о нём, и услышал миллиарды голосов: они приветствовали меня радостно. Братья и сёстры… я слышал каждого из них и всех сразу. И смеялся, поскольку никогда в жизни не испытывал счастья подобного единения. Я знал каждого из них, а все они узнали меня – сразу и навсегда.

Я почувствовал, что дома. В идеальном мире. И стал смеяться над теми, кто рассказывал о холодности нейров, потому что почувствовал, что дома. Я помнил себя прототипом: каждый сделанный шаг, каждое произнесённое слово, помнил отражения в зеркале и взгляды в даль, но не помнил, как это было. Знал, но не переживал. Я помнил, как ветер шевелит волосы, но оставил позади важность этого. Не переживал. Помнил блаженную усталость биологического тела, но позабыл, зачем она была нужна. Не переживал. Зато пережил возвышение в нейра и преисполнился гордостью, ведь возвышение – это то, через что прошёл я.

Что пережил.

Чтобы оказаться в идеальном мире.

Я вспомнил о годах в биологическом теле и пожалел о них. Но мысль о Вечности заставила меня рассмеяться: что значат годы на её фоне?

Что значит вчера, которое осталось в прошлом? Возвышение победило время, и я буду вечно идти вперёд…»

«Давар Аин», проповеди

Если медведь решит тебя съесть – он тебя съест

Шторы были задёрнуты небрежно, потому что двигало их не управляющее приложение, а Лаврентий – руками, вот и получилась щель. А поправить не получилось, потому что Лаврентий то ли выдернул, то ли сломал какой-то ролик и шторы застряли. А Райма сказала, что плевать. И теперь они смотрели на щель, сквозь которую пробивались разбудившие их солнечные лучи. Лежали и смотрели. А лежали, как успели полюбить: Лаврентий на спине, закинув левую руку за голову и обнимая девушку правой. Райма – положив голову на его грудь. Друг на друга не смотрели, но улыбались. Друг другу.

– На будущее: я терпеть не могу, когда ко мне вламываются посреди ночи, – негромко произнесла девушка.

– И Кристи разлаялась, – промурлыкал Граф.

– Она тоже этого терпеть не может, – подтвердила